Отслужу, отпашу на любых Соловках,
украду у акул жемчуга и кораллы,
пулям место найду на обоих висках -
только дайте путёвку в леса Бельско-Бялы.

Здесь проворен и не по годам говорлив
старый егерь, дрова загружающий в кузов;
голубых ручейков сохранился разлив -
не могу отыскать только двух карапузов.

Всё надеюсь увидеть среди мандрагор
хохотунчиков, лес обожавших безмерно.
Кто накаркал, что старший из них с этих пор -
отставной предводитель пивного концерна?!

У землянки лесничего после дождя
даже крот объявился - слепой трудоголик,
и мальчонка, на дудочке трель выводя,
промелькнул за берёзами... Жаль, что не Болек.

Неужели готовят себе костыли
сей прохвост с адъютантом пузатым и робким,
перестав круглый год на озёрной мели
из матрацев друг другу выдёргивать пробки?!

Чехардой шалунов насладиться успев,
воспевают беседки, которым за двести,
лес, где крот подружился с приёмником "Веф";
лес, где Рекс овладел рядом нужных профессий...

Это мир, где чечёткой на восемь восьмых
украшал ловкий дятел небесные трели.
Это те позабытые Богом холмы;
это та колыбель Болеслава и Леля!

...Реактивной полоской разрезана даль,
на заморские волны транзистор настроив.
Бельско-Бяла, скажи, ну какой Монреаль
отобрал у тебя самых главных героев?
------------

МП-200

Туда, где проступают сквозь неон
вершины, что в тумане растворились,
я нёс гвоздику, циннию, пион,
гортензию, тюльпан и амариллис.

Запели трубы так, что дрогнул крест
и встрепенулись крылья херувима;
кругом одно твердил сорочий треск:
"Ну, наконец нашёл он побратима!"

В честь праздника облезлые коты
почти что на мышином диалекте
заказывали зябликам хиты
ближайших наступающих столетий.

Но, будто грёз несбывшихся тюрьма,
под тяжестью песчаного бархана
томилась близ пустынного холма
могила неизвестного седана.

Разбитый, но ещё без ржавых мест,
бедняга верил в новые погони,
осуществить мечтая - как протест -
вояж от Теремков до Оболони.

И я, несостоявшийся Синдбад,
урочище нечётким меря шагом,
сторицей ощущал, как бил в набат
мятущийся седан под саркофагом.

Пернатые старались наизнос,
любуясь переливчатым букетом,
а жить мне оставалось - с гулькин нос,
наполовину срезанный при этом.

Глупышки шелкопёрые!.. Из вас
никто, наверно, счёту не обучен.
Поют великолепно контрабас
и саксофон, но тот ли это случай?!

Руки моей усталой скудный жест
задуматься заставил дирижёра:
цветов-то у меня в букете шесть -
взгляни, кошачья рать и птичья свора!

И, лишь когда унёс цветы кювет,
застыла оркестровая плеяда,
следя, как тихо плачущий букет
скрывался в колоннаде водопада.
--------------------------------

MП-218

Плыл Сириус в зенит. Я спал в лесу дремучем.
Балдея, шелестел кудрявой кроной вяз.
Но тут лизнул мне нос нахал по кличке Мурчик -
и я его за шерсть порядочно потряс.

Какой чудесный сон сорвал бесцеремонно
прищуривший зрачки охотник на шиншилл!
Я гнал стального льва вдоль рощицы лимонной;
медведь - и тот притих, а Мурчик поспешил.

Какой коронный рейс бессмысленно испорчен!
Как мастерски низвергнут был я с верхотур,
где арию без слов мычал карданный поршень
пьяняще и нежней цветочных партитур!

Услышав волчий вой надсадный и упорный,
сработала одна из дедовских примет.
Какой блудливый бес тебя мяукнуть дёрнул?
В башку твою в тот миг какой стучал фермент?!

"Не плачь, - шептали сны с незримой колокольни, -
мы львом тебя ещё раз гоночным снабдим -
и ты свершишь свою заслуженную в корне
ночную разновидность "Формулы-1"!"

Но, выронив слезу в три четверти карата,
ответил я: "Хоть лев, хоть взмыленный гепард,
а кровь моя уже не выделит субстрата
победы над боязнью дать вторичный старт!"

Понурил Мурчик взгляд, говяжий хрящ мусоля;
разлёгся вдоль ручья, беспечен и ушаст.
Да ладно, хватит ныть: знакомься с нашей Соней -
она уж этикет сынишкам преподаст.

...Уснул лесовичок, в кусты забросив посох,
фортуна взмыла ввысь, порвав со мной контакт,
а вы на мой сюртук легли в различных позах -
коты, котов, котам, котами, о котах.

Добавлено (02.02.2011, 00:16)
---------------------------------------------
Я по большому счёту опять лопухнулся.
Надо было начинать вот с этого стихотворения:
-----------------------------------------------------------------
МП-747

Практически из точки невозврата
вернулся пробудившийся кумир,
по ком вулкан запоротой эстрады
уже две птичьих жизни не дымил.

Никто не думал, что, сметая звёзды
и мусор в универсуме ночном,
король босяковатых девяностых
придёт, оставшись тем же пацаном.

Пока я тут с пластинками филоню,
пока желтеет пресса, отшумев,
страна опять влюбляется в Серёню,
доверив чувства правильной чуме.

Ну, как же без него – скажите, парни?
Мы – щебень наносной, он – Стоунхендж.
Он как споёт – не станет мыловарни
гламурных опереточных джазменш!

Ещё не слышат фуфел с фуфелихой
за собственным мычаньем в спящий зал,
как скромный – и, как следствие, великий –
короны крикунам пообтесал.

Родной до боли; свой, простите, в доску...
Пусть я в эстрадных песнях демагог –
ребята! Тридцать восемь лет подростку!
О ком сказать такое кто бы смог?

В отличие от многих, он без лака –
как, собственно, и песня «Корабли».
Станки чинил доильные (я плакал!),
а уходил – дубы вослед брели...

Не умолкай, ветров духовный донор!
Костюмчик, галстук, кеды – и вперёд!
И, как всегда, не бойся Примадонны.
Дай счастья той, которая помрёт!:p